Мама и папа

Шторм был такой, что песок на пляже вбивало в кожу. Волны — метра по два, а может, я тогда просто был маленьким и всё казалось огромным. Отец разделся и пошёл в воду.

Я остался на берегу один. Прошло, наверное, минут двадцать — я уже не находил его взглядом среди волн. Потом полчаса. Потом час. Я сидел на песке и представлял, как буду возвращаться домой без него. Мне казалось, что он утонул. Два часа. Я не плакал, я просто ждал и боялся отвести взгляд от воды, будто это могло что-то изменить.

А потом он вышел. Спокойный, отряхиваясь, как будто вернулся с обычной прогулки.

Отец был начальником парашютно-десантной службы полка. Мастер спорта СССР. 2500 прыжков за спиной, часть из них — очень сложные, на такие решались немногие.

А однажды я увидел его прыжок своими глазами. Сначала он пришёл к нам в класс — рассказать о службе, о прыжках, о парашютах. Я сидел, и меня распирало от гордости: мой папа. Потом он пригласил весь класс на показательные прыжки, на аэродром в Бердянске. Уже там, перед прыжком, он сказал нам: «Смотрите внимательно, я буду прыгать последним. Покажу кое-что интересное».

Мы смотрели, как он спускается на основном парашюте — и вдруг он его отстёгивает. Просто отстёгивает, в воздухе, и падает свободно. Секунды тянутся. А потом раскрывается запасной. У меня и сейчас, когда я это рассказываю, мурашки идут.

Запасной парашют он складывал сам, своими руками. Представь на секунду: не раскройся он — и всё, конец. Вот это бесстрашие. Вот это вера в себя.

Второе, что я помню про отца, — как он разговаривал с людьми. Мы заходили в самый обычный магазинчик, и через минуту он уже знакомился с продавщицей, шутил, она смеялась. Он был как ловелас — не в плохом смысле, а в том, что людям рядом с ним сразу становилось легко. Я смотрел на это и не понимал, как так можно. Потому что сам я в то время был противоположностью отца во всём, что касалось людей.

В школе я сидел на последнем ряду и прятался за головами одноклассников, чтобы учительница меня не заметила и не вызвала к доске. Если всё-таки вызывала — я умирал от страха. Учителя это видели и жалели меня, старались реже спрашивать. С девочками не разговаривал. С мальчиками особо не дружил. Скромный, застенчивый — так меня описывали, и это было правдой.

Наверное, думал я потом, это гены. Бесстрашие отца, его лёгкость с людьми — просто передались мне, как передаются черты лица. Удобное объяснение. Может, ты тоже объясняешь так чужой успех: «у него это в крови, а я не продажник, не те гены». Только это объяснение неверное, и я пойму это гораздо позже.

Мама — совсем другая история, и в ней два акта.

Первый — Бердянск. Мама уже была в разводе, и вся наша жизнь, моя и брата, держалась на ней одной. Денег вечно не хватало. Не было денег на джинсы. Не было денег на велосипед. Мама крутилась как могла, чтобы нас вырастить, — и я тогда видел не врача, а просто маму, которой не на что купить сыну то, что ему хочется.

Второй акт — переезд под Ленинград, снова ради нас. Мама стала заведующей терапевтическим отделением санатория-профилактория Ленинградского метрополитена, врачом высшей категории, капитаном военно-медицинской службы. И там я увидел совсем другую маму. Её любили и уважали — и коллеги, и подопечные. Ей несли шоколадки. Она делала стенгазеты. Выступала на сцене. Женщина, которая в Бердянске считала копейки, в Ленинградской области стала одним из лучших врачей санатория.

А потом было ещё одно — то, что я узнал не сразу и не сразу оценил в полную силу. Единственным капиталом мамы была её квартира. Сначала она обменяла её на жильё в Ленинграде, а потом разменяла на однокомнатную квартиру и комнату. Комната досталась мне. Однокомнатная — брату. Себе она не оставила ничего.

У отца было бесстрашие, за которое дают ордена и мастерский разряд. У мамы было бесстрашие, за которое не дают ничего, — просто отдать всё, что у тебя есть, и остаться без своего угла.

Я не выбирал прыгать с парашютом и не выбирал лечить людей. Но много лет спустя я выбрал прыгать в неизвестность в бизнесе, когда никто вокруг не верил. Выбрал вести за собой людей и нести за них ответственность. Выбрал заботиться о команде так, как мама заботилась о своих детях.

Это не гены сработали сами по себе. Родители вложили в меня алмаз: отцовское бесстрашие и мамину способность отдать последнее. Он лежал во мне задолго до того, как я его заметил. Только необработанный алмаз не сверкает — с виду это мутный невзрачный камешек. Блеск появляется после огранки. А кто делает эту огранку и как — про это вся эта книга.

А застенчивый мальчик с последней парты, который боялся выйти к доске, потом сам выходил на сцену перед сотнями людей. Но это уже совсем другая история, и начинается она с одной фразы, сказанной мне в седьмом классе.